…Старик отломил небольшой кусок хлеба от жесткой обветренной краюхи и пальцами запихнул его себе в рот. Он не кусал хлеб зубами, как это делают все нормальные люди, не резал ломтиками, но именно ломал своими заскорузлыми черными пальцами, грязь на которых уже давно намертво срослась с кожей и не поддавалась даже хозяйственному мылу. Жевал старик тоже по-своему, по особенному: неторопливо, медленно и со вкусом. Жевал так, словно это был какой-то редкостный деликатес, чудом попавший ему в руки, а вовсе не зачерствевший обломок обычной “черняшки”.
Мы сидели с ним рядом, под высоким, косматым от ольхи и черемухи откосом. Спиной к берегу, лицом к водоему. Здесь было тихо и покойно. Ветер не мог пробиться сквозь дремучие черные ветки деревьев, ударялся о них, терял свою силу. Даже не верилось, что всего в двадцати шагах отсюда минуту назад меня просто сдувало с ящика.
Рыбалка сегодня явно не задалась. Утренний клев был практически никаким. И окунь, и плотва, и щука честно держали строгий пост, отворачиваясь даже от аппетитного налитого мотыля и явно игнорируя всяческое несъедобное железо. С превеликим трудом мне удалось поймать на «нимфу» - безмотылку трех крохотных окуньков да одну плотвицу. Еще одного маленького окунька я нашел в луже на льду. Он был живой и вполне сносно себя чувствовал. С этим невеликим запасом живцов я и пытался добиться благосклонности местной щуки, выставив пяток жерлиц над подводным холмом, близ русла затопленной речки.
Покончив с подготовкой жерлиц (что было весьма противным делом на таком-то ветру!), я решил немного отдохнуть, попить чая и отогреть, наконец, закоченевшие руки. Так иногда бывает, что в зимнюю плюсовую оттепель зябнешь ничуть не хуже, чем в морозную искристую погоду. Ведь простуженным пальцам никак не объяснишь, что на улице - плюс два, и перчатки, можно сказать, ни к чему.
Пятачок под береговым откосом как нельзя лучше подходил для роли временного убежища, и я, особо не раздумывая, перебрался туда. Здесь, под самым берегом изо льда торчал серебряный от возраста пень, на котором восседал бомжеватого вида старик в драной и сальной нейлоновой куртке. Старик трапезничал и, похоже, не замечал ничего вокруг. У него не было ни ящика, ни пешни, ни каких других рыболовных принадлежностей. Казалось, он просто вышел из дому на водоем, чтоб тут, под бережком, в тишине и спокойствие пожевать свою черствую краюху хлеба.
* * *
- Цыга-ан! Эй, Цыган! Что, оглох что ли? Давай сюда! – орал изрядно захмелевший Степка, отмахиваясь обеими руками от двух других работяг, которые дергали его за штаны и пиджак, пытаясь утихомирить балагура и вновь усадить за импровизированный стол. Да, собственно, это и не стол вовсе, а так… Пара еловых чурбаков, слегка обожженных на костре, чтоб не особо гнили, была вкопана в землю и придавлена сверху обрезком массивной широкой плахи, длиной чуть более метра. Ну, естественно, плаха крепилась к чурбакам россыпью основательных гвоздей, и потому не ерзала. Лавочки были тоже подстать столу; даже не лавочки, а просто недоразумение какое-то: обычные обрезки бревен, правда, затесанные сверху на один кант, видимо, чтобы задница не скользила.
- Цыган, так ты идешь? – не унимался Степка, провожая пьяным насмешливым взглядом проходящего мимо черноволосого кудрявого мужика с лопатой на плече.
- Да ладно, Степа, брось! Ну его на хрен! Все равно он пить не будет. Видишь, какой занятой… - попытался в который раз урезонить своего приятеля один из работяг. Другой же согласно закивал головой и зашептал: - Ну, чего пристал к человеку? Не знаешь, что ли? Стебанутый он, малохольный… Пусть себе идет. Может он новую лавочку строить собрался. Ха-ха!
И вся компания дружно загоготала.
Нет ничего приятнее, чем вот так, после трудового дня, а точнее даже, после трудовой недели посидеть с друзьями на вольном воздухе у речки, раздавить пузырек, пожевать лучку да свежей редисочки, ну и костерчик пожечь. А кругом-то буянит июнь, длинные солнечные дни ласкают пахучую свежую зелень берез и черемух, воздух дурманит озоном, и все внутри тебя поет, играет, бурлит, требуя немедленного выхода кипучей молодецкой энергии!
Вовсю полыхает костер, добавляя жара к теплому летнему вечеру, стреляют красные бусины угольков, шипит и плавится на огне сочная еловая хвоя. Трое приятелей уже почти опустошили объемистую бутыль мутноватой жидкости, размякли, и в полном блаженстве ведут неторопливую, пропитанную взаимным уважением и любовью беседу. Ибо, ничто так не сближает людей, как сходство интересов, общее прошлое и одинаковые взгляды на жизнь.
- Э-эх, погодка… Надо было две брать! Я ж говорил, не хватит!
- Н-е-е… Я щас вот на посошок и домой. Хорош… Норма!
- Ты, че? Не мужик, что ль?! Ща к Петровне сбегаем, еще возьмем… Посидим, поговорим. Ведь последние выходные остались…
- Почему это последние?
- А ты че, не слышал? Колобок сказал, будем тут запруду строить, понял? Ускоренными темпами… Значит, без выходных. Во как!
Эта неприятная новость сразу же омрачила благостную атмосферу дружеских посиделок. Действительно, что за глупости? На кой леший здесь плотина? Вроде бы и так хорошо: речушка течет, стрекозы летают, Цыган лавочек вокруг понаставил. Место тихое, от полей далеко, тракторов не слышно, всегда можно посидеть вот так культурно, отдохнуть, потрепаться…
- С начальством, Степа, не поспоришь! Велят строить, значит будем строить.
- Это, наверно, председатель к олимпиаде старается. Ха! В Москве, вон, гребной канал построили, ну и мы тоже…
- Угу! И будем тут на лодках туда-сюда, туда-сюда! А когда олимпиада-то?
- Так… Э-э… В июле, в конце. Значит всего месяц и остался.
- Вот пусть председатель за месяц все сам и сделает. Он что очумел? Тут как не паши, а раньше октября никак…
Да, перспектива была, действительно не из приятных. Кому охота горбатиться все лето без отдыха, без продыха? А дома, ведь, – хозяйство, оно тоже требует. Не-е-т, это только верблюд может без выходных - проходных, а нормальные люди так не могут!
- А вот… А если плотину тут построим, так вода сразу весь тот луг и зальет. И полянку эту тоже. Да?
- Ну да. И что?
- А то! Дурак наш Цыган! Столько лавочек понастроил, а ведь все под воду пойдут!
- Точно! А он и сейчас что-то делает. Видал? С лопатой шел. А лавкам-то этим все равно хана! И столу тоже!
И раскрасневшийся от избытка чувств Степан лягнул импровизированную столешницу ногой в кирзовом сапоге. Стол скрипнул, чуть качнулся, но устоял. Это раззадорило и Степана и его друзей. И действительно, чего жалеть-то? Все равно здесь скоро одна вода останется. А так хоть какая польза от Цыгановых глупостей будет. Хотя бы в виде костра…
* * *
Руки отогрелись достаточно быстро. Несколько глотков горячего чая, бутерброд, и настроение заметно улучшилось. Как, оказывается, немного надо человеку для счастья! Впрочем, кажется, и классики об этом как-то говорили. Вот если бы еще и рыба поклевала, ну, хоть чуть-чуть…
А старика этого я, кажется, знаю. Как-то год назад, что ли, он у меня разрешения просил в моих старых лунках половить. Деликатно так спрашивал… Ну я и разрешил. А чего? Лунки-то были совсем мертвые, никудышные лунки. Старик ходил по льду с маленьким топориком, а лед тогда был уже приличный, сантиметров десять и даже более. Попробуй-ка топориком! Вспотеешь, обрызгаешься, а толку – чуть. Я еще, помню, подумал, чего это он без коловорота ходит, или хоть пешню бы взял что ли? Вот и пойми их, этих местных. Короче, разрешил. На свою шею…
Ну и показал тогда местный дедок – сморчок мне, продвинутому столичному рыболову, так сказать, мастер-класс. Обул по полной программе! Так потихоньку, полегоньку разловил одну из моих молчаливых лунок. И щуку оттуда достал, и окуней толстых с десяток. А мне только и оставалось, что искоса, по-шпионски подглядывать за работой этого колдуна… Да-а.
Впрочем, дед оказался совершенным простодырой. Радостно так объяснил, что не стал долбить новые лунки своим топориком, поскольку здесь подводный холм, и глубина маленькая, а рыбка пугается. Сказал, что поэтому у меня и не клевало сразу, после того, как я коловоротом поскрипел. А надо бы было обождать с полчасика, да лунки снегом засыпать погуще, да не шуметь, не топать, а уж окуни-то сюда постоянно наведываются, ну и щучка это место не забывает. Конечно, ничего нового он мне не открыл, только я почему-то эти простые истины тогда подзабыл, а он помнил. Потом старик показал мне свою самодельную блесну - очень аккуратную и грамотную приманку, которая на фоне его темных мозолистых ладоней выглядела сущей принцессой, а уж в воде и просто творила чудеса.
Еще раз взглянув на своего сегодняшнего соседа, мирно поглощающего хлеб насущный, убеждаюсь, да, это – он, тот самый прошлогодний колдун. Та же пепельная курчавая шевелюра, те же черные жгучие глаза, да и одет, пожалуй так же, как и прежде. Мало что меняется в этом мире.
Но меня он, похоже, не помнит. Да оно и не удивительно. Тут за год столько всякого народу бывает, где уж всех упомнить? Сегодня вот только рыбаков маловато, самые умные, видно, по домам сидят, не хотят бороться с силами природы. В такой-то ветрище! Только напрочь упертые на водоеме, и те под берега попрятались. Хотя нет, вон один прямо по центру шагает. Нас заметил, повернул. Ба! Еще один знакомец! Да сегодня просто день встречи!
- Здорово, Андрюха!
- Ага! Здорово!
Андрюха – местный сторож, надсмотрщик, сборщик податей и носитель информации одновременно. Меня, сами понимаете, он интересует только в этой последней ипостаси. Ну, а я для него – источник дохода и сигарет. Поэтому, первым делом закуриваем.
На старика Андрюха и не смотрит. Чего с этого деда возьмешь? Тем более, что они оба – местные, а своих, как водится, не трогают. Не всегда, правда, но в большинстве случаев.
- Как твои дела, Андрюха? Жизнь идет? Как заработки?
Он важно, явно на публику, затягивается, стряхивает пепел и с достоинством отвечает, что, мол, дела идут, деньга капает, шеф в нем души не чает, и т.д. и т.п. Это всегда приятно, видеть человека абсолютно довольного своей жизнью или, по крайней мере, делающего такой вид. Если бы сознание собственной значимости не так явно распирало Андрюху изнутри, он выглядел бы гораздо проще и приятнее, то есть таким, каким и был на самом деле – обыкновенным простодушным и открытым деревенским пареньком, честно отрабатывающим свой номер.
Лет десять назад, когда стало модным и почетным делать деньги из воздуха, прикрываясь при этом различными законами, подзаконами, инструкциями и прочими «указивками», у прудов – близнецов, построенных когда-то здешними колхозниками на слиянии двух маленьких речек, появился новый хозяин. Он был не местным, приехал откуда-то с юга вместе с толпой предприимчивых родственников и поселился в недальнем городке – районном центре. Южанин, надо отдать ему должное, умел сходиться с людьми, быстро вникал в обстановку и не был обременен излишней российской сентиментальностью и ленью. Быстренько поладив с районной администрацией, он оформил бумаги на аренду прудов, приволок вагончик-бытовку, написал объявление о плате за рыбалку и уселся стричь купоны.
Местные и приезжие почитатели сих урожайных водоемов сперва, как положено, повозмущались, пошипели, да и начали платить. А куда денешься? Генетическое уважение к власти и “хозяевам”, прививаемое здесь, в центральной России, веками, взяло верх, тем более, что у некоторых безработных жителей окрестных деревень вдруг, вроде бы, появилась возможность зарабатывать. А тот факт, что эти пруды когда-то (в колхозном прошлом) строили они сами или их отцы и деды, как-то сам собой замылился, затерялся и зачах, придавленный извечной народной мудростью, мол, “плетью обуха не перешибешь!”
Новый хозяин оказался человеком оборотистым и по-житейски весьма не глупым. Он быстро понял, что с местными, деревенскими лучше жить в мире, в согласии и перенес всю тяжесть оброка на приезжих дачников да залетных городских рыболовов, оставляя аборигенам право бесплатной рыбалки. Но, поскольку, всяческие сети, остроги и тому подобные развлечения вдруг стали категорически запрещены, то оказалось, что бесплатных местных ловцов всего-то пять или шесть наберется. Так что финансовые потери были с легкостью минимизированы, а брошенная “кость” свела опасность деревенского бунта к нулю.
А пару лет назад, чтоб окончательно закрепить успех, на должность смотрителя или, как тут говорили, коменданта и был принят Андрюха – молодой крепкий парень, вернувшийся после армии в родные пенаты и страдающий от вынужденного безделья. Андрюха оказался просто находкой: исполнительный, малопьющий, небоязливый, в меру честный. Ну, что еще надо? И хозяин – арендатор прудов вскоре предоставил вести дела своему работнику, а сам ударился в новые проекты и больше к водоемам не подходил.
* * *
Олимпийское лето 80 – го года выдалось достаточно жарким и сухим. Дождики выпадали редко и были слабенькими, едва освежающими запылившуюся листву. Воздух обволакивал ласковой ленивой теплотой, настраивал на философский лад, убаюкивал… Короткие летние ночи тоже были теплы, но отнюдь не томили душу и дарили прекрасный сладкий сон. В принципе, хорошее лето, если использовать его по назначению: загорать, валяться на пляже, шашлычать по вечерам, - в общем, отдыхать!
Бригада Михалыча, прозванного в деревне Колобком за невысокий рост, округлые формы и особую семенящую походку, занималась совершенно противоположным делом, то есть работала, вкалывала, ишачила на всю катушку, причем от зари и до зари. Дело в том, что у колхоза накопились деньги, и председатель решил воплотить, наконец, свою давнюю задумку – построить запруды на двух маленьких речушках, разрезавших овражистые неудобья близ одной из колхозных деревень. Строители были освобождены от традиционных летних повинностей и сразу после окончания сенокоса брошены на новую работу.
Михалыч носился колбасой, с утра до вечера орал своим писклявым, не солидным голосом на работяг и все торопил, торопил, торопил… Его, конечно, периодически посылали, но работали дружно, зло, без отлынивания и отговорок. Народ в бригаде был тертый и опытный, один только Степка чего стоил! Шалопут, конечно, балагур, забияка, но на тракторе ему равных не было. Разве что Цыган… Но тот в бригаде Колобка никогда не состоял и на все предложения влиться в сей дружный коллектив неизменно отвечал отказом.
Да он вообще был одиночкой, Цыган этот. Так уж повелось. И все это знали, привыкли и терпели, хотя иногда и высказывали некоторое неудовольствие. Но председатель всякие такие разговоры пресекал на корню, Цыгана ценил и в обиду не давал. Впрочем, обидеть Цыгана было просто невозможно, уж больно спокойный и не злобливый был мужик. А специально доставать кучерявого одиночку никто и не пытался, помнили, как он, как-то раз, когда в конюшне случился пожар, голыми руками сломал здоровенный амбарный замок, какой и ломиком-то не сразу возьмешь. Помнили также, как он в осеннюю распутицу жену свою Любашу на руках пер до роддома почти десять верст, поскольку медицинский “газик” сел тогда посреди дороги намертво на мосты.
Вообще-то, в деревне Цыгана уважали, хотя и немного недолюбливали. Вот такой парадокс! Уважали, как потрясающего работягу – бессребреника, мастера на все руки и, вместе с тем, ответственного, не пьющего человека. Собственно говоря, за это же и недолюбливали или, может, просто стеснялись…
А вот местные бабы завидовали Любаше - супруге Цыгана почти в открытую. Еще бы! Домовитый, мастеровой, хозяйственный, у председателя на хорошем счету! Да к тому же сам собой видный, высокий… Ну, со странностями, конечно. Так что с того? Живность всякую любит, вон ворону приручил, с руки кормит! Это как? Значит – добрый. А то, что иной раз сбегает из дома чуть свет? Так ведь на рыбалку, а не в соседке. А вы проверяли? А то как же! Здесь деревня, шила в мешке не утаишь!
Месяца полтора назад, перед началом работ по строительству дамбы, Цыгана вызвал к себе председатель. Они были знакомы с детства, даже когда-то крепко дружили, потом жизнь развела их пути – дороги, чтоб в зрелом возрасте опять свести вместе, но уже в качестве начальника и подчиненного. Посидели, поговорили, как старые друзья. Хорошо поговорили…
- Зря ты отказываешься, Коля, - сказал тогда Цыгану председатель, который всегда обращался к людям строго по имени, а то и по имени – отчеству, напрочь игнорируя всяческие клички. Уважительный он, все-таки, человек - Роман Сергеевич – председатель колхоза «Луч».
- Нет, Роман, и не проси, - упершись взглядом в свои мозолистые ладони ответил Цыган. – Не получится у меня начальствовать… Да и слушать не будут. Ты лучше скажи, чего сделать надо, я и сделаю.
- Да? Ну, ладно, - признавая правоту Цыгана, сдался председатель. – А надо, Коля, чтоб красиво, уютно было. Чтоб рыба в пруду была, чтоб мальчишкам купаться где было, чтоб люди могли на бережку посидеть, на воду поглядеть, порыбачить в выходной… Ты меня понял? Только одному тебе не справиться, бригада нужна.
Цыган помолчал, поскреб пятерней щетинистое горло и попросил у старого друга неделю отсрочки. На размышления, так сказать. Такой поворот слегка ошарашил стремительного в решениях Романа Сергеевича, уж слишком большой срок на «подумать» затребовал Цыган. Но председатель успел заметить, как оживились, засверкали черные глаза лучшего колхозного мастерового, понял, что тот уже начал что-то складывать в голове, и разрешил.
А через неделю Цыган принес в контору несколько листов миллиметровки с чертежами и обычную ученическую тетрадь в клеточку, где были расписаны все этапы строительства с примерным указанием необходимых материалов и техники. Председатель аж присвистнул: “Ну ты даешь!“ Срочно был вызван экономист, потом главбух, потом бригадир строителей Михалыч и завертелось. Спорили, шумели, ругались почти до вечера. Когда иссякли запасы «Беломора», наконец, перевели дух и, слегка подкорректировав план Цыгана, согласились.
- Ну, ты, Коля, у нас теперь, как архитектор! – хлопнув Цыгана по плечу сказал повеселевший Роман Сергеевич. – Все правильно. Сделаем два пруда “верхний” и “нижний”. Так, вроде, даже проще и удобней получается. Ну, видишь, все по-твоему выходит. Убедил! И откуда, только, ты все это знаешь?
- Так мы ж с тобой в одном техникуме когда-то… Ты, что забыл, Рома?
* * *
Какие же забавные фокусы проделывает иногда наша погода! То вдруг летом снежок сыпанет, а то зимой теплый дождь прольется. О межсезонье я уж и не говорю, к весенне-осенним выкрутасам все давно привыкли. Но в этом году творится что-то просто невероятное! За середину зимы уж перевалило, а снега нет, как нет. И не удивительно! После недели легких морозов приходит длительная оттепель, да такая, что не только снег, но и лед успевает растаять. Ну и пришлось за два месяца аж три раза первый лед встречать и, соответственно, последний провожать. Естественно, рыба тоже в растерянности пребывает, то ли ей жир перед зимовкой набирать, то ли уже икру метать! Все перепуталось, ну и нет рыбьего аппетита, клева то есть. Какая уж тут рыбалка?
Вот такими невеселыми мыслями обменивались мы с Андрюхой, расположившись в тихом закутке под бережком в обществе развесистых прибрежных черемух и молчаливого старика. Андрюхе спешить, вроде бы, было некуда, а я просто копил силы для продолжения суетливой “безнасадочной” рыбалки и приглядывал за уныло стоящими жерлицами. Старик же, похоже, как-то по-своему медитировал, во всяком случае он уже доел свой хлеб, но продолжал упорно сидеть на пеньке.
Андрюха получил с меня мзду в размере ста рублей, причем без какой-либо квитанции. Впрочем, от квитанции я сам отказался. Нехорошо, наверно, ведь без бумажки это, вроде, как взятка получается? Ну и ладно! Лучше я этому парню буду платить, чем его начальнику. Тот-то пруды не то, чтобы хоть раз зарыбить, даже от гнилых сетей очистить не сподобился. А этот регулярно наведывается, “сетевиков” гоняет, хоть какую- никакую, а видимость порядка создает. Да и чисто тут, и по берегам, и на льду. Относительно, конечно, но уж почище, чем на иных водохранилищах…
- Да-а-а…- протянул Андрюха, - это ты в перемену погоды попал. Не хочет рыба брать, болеет.
- А там, на “верхнем” пруду как? Окунек ловится? – спрашиваю я с надеждой, хотя заведомо знаю, что, скорее всего, тоже кисло.
- Сегодня ни фига. Тихо, как в бочке. Вчера, правда, один спец немного поймал. На чертика… Но окунь хороший.
Ну да. Вот так всегда: либо “вчера”, либо “завтра”. Но нужно-то сегодня! Да-а-а… А того спеца – “чертятника” я, наверно, знаю. Есть тут один… Виртуоз! С ним тягаться трудно.
- А как думаешь, ветер этот до ночи дуть будет? Надоел уже, сил нет… А я еще половить хочу.
Андрюха важно крутит головой по сторонам, заглядывает в небо и с интонацией профессора-синоптика отвечает:
- Может и до ночи, а может и дольше… Скорей всего это надолго…
И тут вдруг случается чудо. Молчавший до этого момента старик спрыгивает со своего насеста и ровным твердым, совсем не старческим голосом говорит:
- Ветер скоро успокоится, а к вечеру совсем стихнет. Вон, небо светлеет… Завтра уже чуть подмораживать начнет.
- Да? – удивленно и обиженно вопрошает Андрюха, поворачиваясь к старику, - А рыба когда брать будет? Завтра или через год?
Старик совершенно спокойно и ровно, словно не замечая издевательской Андрюхиной интонации, отвечает, как отличник на любимом уроке:
- Так щучка уже сейчас может цапнуть. Запросто. А ближе к речке и плотва пойдет, только в траве надо… На чистых местах ни-ни… А вот окушок только под вечер и на склонах, раньше вряд ли.
- Ну – ну… - как-то зло говорит Андрюха, - рассказывай… А то я в детстве сказок не читал. Сегодня сколько рыбаков уж пробовали и все без толку. И какие ловцы! Не тебе чета!
В ответ на этот вызов парня, который явно годится ему во внуки, старик только пожимает плечами и при этом даже, вроде бы, улыбается.
- А я поймаю, - коротко и твердо говорит старик, поворачивается, выходит на берег, и уже стоя на земле, добавляет – Не сейчас, попозже, часа через два!
- Давай, давай! – продолжает подзуживать ему вслед Андрюха, - Я вечерком заеду, проверю-ю!
Старик неспешно бредет по берегу в сторону деревни. Мы с Андрюхой остаемся куковать вдвоем.
* * *
Работы по строительству прудов развернулись нешуточные. Бригадир Михалыч словно забыв про свою извечную антипатию к Цыгану, постоянно с ним советовался, причем разговаривал уважительно, слушал внимательно, иногда даже что-то помечал в своем истрепанном блокнотике. Хотя кто для него был Цыган? Ни начальник, ни соратник, - так просто земляк. А вот поди ж ты! Зауважал хитрый Колобок Цыгана после того совещания у председателя, ох как зауважал. И называл его теперь не иначе как Николай Ванычем, ни тебе кличек, ни панибратства какого. Как бабка пошептала!
А Цыган? А он, похоже и не заметил никаких перемен, произошедших вдруг с бригадиром строителей. Его захлестнула сама идея, зацепила намертво, вошла в кровь, в тело, в мозг. Днями Цыган утюжил на своей верткой и послушной “Беларуси” будущие ложа то одного, то другого водоема, срезал кустарник, углублял дно, разравнивал места для купален, отсыпал берега. А по ночам осторожно, чтоб не разбудить чуткую Любашу, вставал задолго до рассвета, зажигал в сенях свет и сидел, окутанный табачным дымом, уставившись в грубые карандашные чертежи, что-то постоянно подрисовывая, исправляя и перечерчивая замусоленные бумаги набело. За неполные два месяца он заметно похудел, высох, даже охрип от чрезмерного курения, но глаза его – черные жгучие маслины на смуглом наспех выбритом лице светились неподдельным счастьем!
Бойкие деревенские бабы – любительницы посудачить, посплетничать вязались к супруге Цыгана со всякими разговорами, предостерегали. “Ой, что это ты, Люба, с мужиком своим сотворила? Смотри, какой деловой стал. Летает, как бешеный! Ой гляди, не было б беды! ” И ведь накаркали… Не со зла, конечно, но накаркали…
В тот день Цыган должен был заниматься расчисткой верховий будущего “нижнего” пруда. Здесь долина лесной речушки особенно густо заросла ивняком, местами встречались даже чахлые березки и бузина. Все это надо было срезать, выкорчевать и, по возможности, еще снять верхний слой грунта. Короче, дел невпроворот. Но Цыган уже закусил удила, и сам вызвался “причесать” заросшую пойму. Его не пугали ни объемы работы, ни реальная перспектива остаться без обеда.
- До вечера справлюсь, - уверенно заявил Цыган на утренней сходке у каптерки Михалыча. В ответ Михалыч только махнул рукой, мол, валяй, действуй. И все же глядя в след уходящему Цыгану крикнул:
- Там кустарник густой. Может еще один трактор нужен? Степан к обеду освободиться, прислать?
- Я сам, - коротко сказал Цыган, - а Степан пусть лучше дорогу через дамбу подровняет. Не доделана, ведь. Вон там какие колдобины…
- Чего “колдобины”, чего “колдобины”?! – сразу возмутился Степка. Он вообще был жутко ревнив к результатам своей работы и ни какого даже намека на критику не терпел. – Ну, ни хрена себе! – продолжал ершиться Степка, - мы тут уже дамбу отсыпали, трубы заделали, плиты, понимаешь, и все такое… А он с утра до вечера только полянки стрижет, да песочком посыпает! Тоже мне… Халявщик! Отделочник!
В устах Степки это прозвучало, как оскорбление, да по сути так оно и было. Обычно Цыган ни на какие подобные выпады не реагировал, молчал, отворачивался или просто уходил, а тут вдруг взбеленился. Видно достал его разбитной тракторист. Сильно достал… Но отреагировал Цыган все же по-своему, не так, как любой другой на его месте. Он зачем-то сунул руки в карманы, развернулся и медленно пошел на Степку.
- Тебе не нравится то, что я делаю? А, Степан? А ты мне скажи, зачем ты лавочки пожег? Сам ведь сиживал на них. И сколько раз! А кто большой муравейник запалил? Чем они тебе мешали? А зачем ты…
- А-а-а… А ты видел? А?! Не подходи-и-и! – заорал Степка, попятился, уперся напряженной спиной в дверь каптерки. Его правая рука вдруг нашарила лопату, одиноко стоявшую у стены. Какое - никакое, а оружие, и Степка, схватившись за черенок крепкими короткопалыми лапами, выставил его вперед. Но Цыган, казалось, этого даже не заметил и пер прямо на штык.
Строители, гурьбой стоявшие у каптерки, застыли словно в ступоре. Никто не хотел вдруг ни за что, ни про что попасть под удар Степкиной лопаты, а уж к Цыгану и вовсе подходить было страшно. Кто ж его знает, чего у него на уме? И чего это он руки в карманах держит? Если уж собрался врезать Степке по носу, так кулаки полагается перед собой держать. Или, может, у него там нож?!
Положение спас Михалыч. Он выкатился на своих коротких кривых ногах прямо в центр внезапно образовавшегося людского круга и, заслонив собой Степку, встал перед Цыганом.
- Николай Ваныч! Стой! – пропищал Колобок своим бабьим голоском. - Стой! Остановись! Остынь! Хватит, хватит…
И Цыган, словно споткнувшись об округлую смешную фигуру бригадира, враз замер на месте, застыл. А Михалыч все продолжал что-то говорить, глядя на Цыгана снизу вверх своими блеклыми бесцветными глазами. И уговорил-таки… В общем, разошлись миром.
Только Степка уже под рев мотора уезжающей Цыгановой «Беларуси» прокричал вслед что-то едкое, обидное. Впрочем, Цыган его, по-видимому, уже не слышал…
* * *
- Видал? – вопрошает Андрюха, провожая долгим взглядом идущего по берегу старика, – Вот тоже пророк нашелся! Щука, плотва-а-а… Поймает он… Как же!
Я не разделяю Андрюхиного скепсиса, мне больше по душе спокойная уверенность ушедшего домой деда. Он-то хоть какую надежду мне на остаток дня подарил. Может и вправду не все потеряно? А? Может щуренок какой захудалый приплывет из ниоткуда, поклевкой порадует. Или окунь проснется, одумается…
Как же не хочется домой. Тем более пустым! Как же не хочется… И не в рыбе здесь дело, просто… ну когда я еще сюда выберусь? Те выходные заняты, а следующие тоже под вопросом. Беда… Нет, надо выходить из убежища, нечего тут киснуть. Пойти, что ль, прогуляться с блесенкой? Тем более, что ветер, похоже, успокоился… Выходит, прав старик, еще не вечер? Ох, как же я хочу, чтоб он оказался прав!
- Что? Поблеснить решил? Пустое дело, - уверенно говорит Андрюха, глядя на мои рысканья в ящике.
- Да вот хочу ноги размять, - словно оправдываясь, говорю я. – Чего так без дела сидеть? И ветер, вроде как, угомонился… Попробую…
Достаю из ящика проверенный удильник с любимым рабочим балансиром. Приманке этой всего второй сезон пошел, а она что на вид, что на ощупь уже шершавая. Исцарапали стойкий финский лак окуневые зубки, да и щучки тоже отметились. Было! И шрамы эти на маленьком тельце моего фаворита – суть ветеранские знаки отличия. Ну а как сегодня, мой старый товарищ, поможешь?
Я демонстрирую Андрюхе снасть. В ответ он как-то неопределенно пожимает плечами, мол, попробуй, если уж приспичило. Видно, что он не верит ни в мои силы, ни в рабочие качества балансира. И в этот момент выстреливает вторая справа жерлица.
- Горит!
Мы опрометью бросаемся к качающемуся оранжевому флажку. Андрюхина вальяжность мигом пропадает, он скачет по льду, разбрызгивая неглубокую снежно-водяную кашу, поскальзывается и с грохотом валится на спину.
- Эх, … мать!
- Да тише ты, черт! Все рыбу распугал!
Последние метры подходим потихоньку. Но жерлица стоит, как мертвая. Я укоризненно смотрю на Андрюху, он сокрушенно молчит. Чует кот, чье мясо съел. Фиг он у меня еще сигарету получит!
- А может поддернуть? – сконфуженно говорит Андрюха, продолжая в упор рассматривать застывшую на месте пенопластовую катушку.
- А-а… Без толку… Плюнула, - почти уверенно отвечаю я, но все же наклоняюсь, беру в руки леску и начинаю потихоньку тянуть ее из лунки.
И тут леска вдруг оживает, наливается силой и так проворно проскакивает у меня сквозь пальцы в мутноватую воду. Я этому делу не препятствую, пусть еще чуть-чуть пройдет, заглотает живца, тогда и… Но тут внезапно в уши впивается радостный вопль Андрюхи:
- Давай!
Рефлекс срабатывает быстрее сознания, и я даю! Есть! Леска сперва идет туго, потом вдруг, словно проваливается на миг, следует короткий толчок и… все. Из лунки вылезает пустой двойник, безвольно болтающийся в петле вольфрамового шнурка. Ну, конечно, чуть попозже бы подсек, и никуда бы она не делась! Зараза! Сам виноват, поклевка-то была классическая. Нечего было слушать всякие крики за спиной. С такими нервами не на рыбалку надо, а в психушку.
Я нарочно отворачиваюсь от Андрюхи и сматываю жерлицу. Но он, абсолютно не смущаясь, деловито обходит меня вокруг, спрашивает:
- Чего сматываешь? Может другая клюнет.
- Живцов больше нет! – зло отвечаю я.
- Так не вопрос, ща принесу. У меня в вагончике еще три или четыре карася в ведре плавают. С той рыбалки остались. Правда, с дырками в спине, но годятся… Так принести?
А вот это уже меняет дело! Я радостно киваю, мол, тащи, и Андрюха семенит по скользкой тропе к вагончику. На все, про все ему потребуется минут пятнадцать, как минимум, а я пока сверлю новые лунки близ сработавшей жерлицы. Конечно, наколотая двойником щука вряд ли снова позарится на приманку, но ведь может подойти другая. Известно, рыбы подо льдом ходят общими тропами.
Ставлю еще две жерлицы, пока пустые, и на всякий случай делаю несколько дополнительных лунок вдоль свалов затопленной речушки. Это уже для блеснения. Как знать, вдруг все же окунь перестанет бастовать, проснется. Только покончил с приготовлениями, тут и Андрюха вернулся. В пластиковой бутылке три маленьких шустрых карасика. Вот и ладушки!
Быстро заряжаю жерлицы. Ну, и опять живцы кончились. Но настроение уже совсем другое, боевое настроение. А все она – магическая сила первой поклевки! Что ж? Мы еще повоюем! С этими мыслями начинаю блеснить, периодически поглядывая за жерлицами. Андрюха ходит за мной по пятам, дает советы, сопит в затылок, мешается. Да ладно, я уже давно привык к его непосредственности, пусть ходит, лишь бы не орал над ухом. Только об этом подумал, как сразу (и именно над ухом):
- Гори-и-и-т!
Ну что ты будешь делать?! Я сегодня точно нервный тик заработаю… Только и успеваю, что бросить удильник и схватить Андрюху за убегающий рукав.
- Стой! Не спеши. Подойдем потихоньку.
Так, слегка придерживая не в меру шустрого “болельщика”, крадучись иду к жерлице. Катушка молчит, никаких дерганей, никаких поворотов. Неужели опять пустышка? Но нет. Леска вздрагивает, натягивается и змейкой скользит под лед. Оживает и катушка, делает один оборот, другой и набирает скорость. На сей раз подсекаю безо всяких дурацких подсказок, а значит надежно. И вот она, голубушка, уже пляшет на льду!
Щука не велика, но и не мала. Так, с килограммчик. Вполне кондиционная рыба, стандарт для этого водоема. Вот и душа успокоилась, вот и мир добрее стал, ну и я вместе с ним… Рядом приплясывает и скалиться Андрюха, выражая таким образом свой рыбацкий восторг. А ведь смог-таки сдержаться и не заорать в самый ответственный момент! Молодец!
- Смотри-ка, а дед, кажется, прав оказался? А? Как в воду глядел! А ты на него все баллон катил. Чего молчишь?
Андрюха с удовольствием раскуривает предложенный ему “Винстон”, задумчиво молчит, пуская струйку дыма по ветру, потом небрежно отодвигает ногой ползающую по мокрому льду щуку подальше от лунки.
- Да… Жаль больше живцов у меня нет. Надо бы здесь снова зарядить. Может, переставишь? Вон ту дальнюю…
- Может и переставлю. Так чего ты с дедом-то не поделил? - не унимаюсь я.
Похоже, мой вопрос ставит Андрюху в тупик. Он и сам, видимо, не очень понимает причин своего пренебрежительного отношения к безобидному старику.
- Ну-у, чего мне с ним делить? Я – сам по себе, он – сам по себе… Летом бывает, придет, сядет на берегу и сидит, сидит. На воду смотрит. Потом ходит по берегу, банки собирает, бутылки тоже… Иной раз дерево какое поломанное спилит, уволочет. Домой, наверно. На дрова… Вот. А вообще-то рыбку он четко ловит. Бывает, у всех – ноль, а он на ушицу набрал. И главное, долго не рыбачит. Зайдет на час-другой и надергает. Вот леший!
- Завидуешь, что ли, деду? То-то я смотрю, ты его все подкалываешь… А он-то на тебя не огрызается?
Честный Андрюха снова не надолго задумывается, пожимает плечами.
- Не, не было такого. Он со мной всегда уважительно так: “Андрей Степаныч, Андрей Степаныч”… Да мы с ним особо и не разговариваем.
Я потихоньку сматываю сработавшую жерлицу. Наверно, надо последовать Андрюхиному совету и переставить дальнюю снасть на это освободившееся место. Бывает, щука клюет только на одной точке и нигде более, так что бросать рабочую лунку не гоже. То, что я все-таки переставляю жерлицу, доставляет Андрюхе видимое удовольствие. Он снова становится важным, надутым, даже чуточку надменным. Но ему уже пора, как он говорит, “по делам” (а скорее всего просто – обедать), и мы прощаемся. Андрюха стреляет еще одну сигарету “на дорожку”. Сигарета оказывается последней, он вопросительно смотрит на меня и, дождавшись утвердительного кивка головы, закуривает, бросая смятую пустую пачку на лед.
- Ну давай. Пока!
- Ага, увидимся...
* * *
Окончание работ по строительству водоемов пришлось на самое начало сентября. “Аккурат, к школе успели”, - отчитался тогда Колобок на общем колхозном собрании, и все дружно, от души, захлопали. И ведь правда, было чему радоваться! Пруды получились знатные, хочешь, купайся, хочешь, рыбу лови! А не хочешь? Ну, на нет – и суда нет.
Вообще-то с рыбой было еще плоховато. Водоемы новые, не обжитые. Хотя, конечно, кое-какая рыбешка, что раньше хоронилась в маленьких речных заводинках да плескалась на крохотных перекатах, никуда не делась, осталась на своих местах, только теперь из речной рыбы вдруг превратилась в озерную, или точнее, в прудовую. Но, как говориться, свято место пусто не бывает, а значит взросление водоема – дело времени. Да и зарыбить не проблема, были б деньги. Рыбхоз-то не шибко далеко…
Ну а пока можно просто посидеть на бережку, пожечь костерчик, шашлык-машлык и все такое… Жаль только лавочек нет, ну и столик бы тоже не помешал. Хоть бы пару-тройку бревнышек кто-нибудь приволок бы да на полянке кинул, все же не на земле сидеть. Но нету! Мужиков мастеровитых в деревне с избытком, только вот кто ж будет за просто так горбатиться? Руки-ноги не казенные, да и время свободное – свое кровное, кому ж охота за “спасибо” отдавать? Не, у нас тут дураков нет.
А Цыган? Ну да, Цыган… Так ведь болеет он. Серьезно болеет. Инфаркт – это вам не насморк, почти уж месяц в больнице, в городе. Когда его нашли, полуживого, лежащего на земле рядом с фыркающей «Беларусью», думали – все, надорвался вконец, не оклемается. Хорошо еще Колобок быстро сообразил, помчался к председателю, а уж тот вмиг машину нашел, велел Цыгана сразу в медпункт везти, а оттуда уж и в город. А там сперва в реанимацию, теперь вот, говорят, в палату перевели. Вроде пока живой, даже поправляется. Высох только, как скелет, а в целом ничего. Жена к нему и дочери через день мотаются, даже председатель как-то заезжал.
Врач сказал, что все это от нервов, от переживаний, от работы с надрывом да от курева. “Живи себе спокойно, и все будет в порядке. До ста лет проживешь.” – вот и все медицинские рекомендации. Короче, все, как обычно, ничего нового…
В общем, праздновали завершение работ без Цыгана. И карпов с карасями в пруды запускали тоже без Цыгана. Он вернулся домой только с первыми заморозками, когда прозрачный сентябрьский воздух вдруг стал свеж и прохладен, а опавшие желтые листья, чуть тронутые озорным утренним морозцем, уже слегка похрустывали под ногами.
* * *
Неласковый зимний день заканчивается. Ветер, так досаждавший мне все утро, понемногу смирился, устал и, видимо, прилег отдохнуть где-то у кромки дальнего леса. Понемногу развиднелось, очистилось небо. Окрепший морозец прямо на глазах превращает мокрую снежную кашу на льду в хрустящий наст, выжимает из воздуха редкие пушистые снежинки. Ну и ладно, так даже легче ходить. Я же пока не собираюсь домой, у меня в запасе еще целый час, а то и больше. Вот и хочется прожить это время с толком…
Жерлицы молчат. Похоже, щука наелась и не собирается больше тревожить меня, а может просто живцы притомились и замерли. Висят там без движения на двойниках, не работают. Что делать? Других живцов у меня нет. Да и заряженных жерлиц осталось всего-то три штучки. В моем активе, то есть в ящике, - пара щучек, а поклевок-то было целых пять! Итого получается, счет три-два, причем не в мою пользу. Немного обидно…
Чтобы как-то занять время, опять достаю “блеснилку”. Лунок насверлено – будь здоров, пройдусь-ка по ним для контроля и очистки совести. Глядишь, где окунек и обозначится, не может же он целый день бастовать. Хотя, всякое бывает… Но, должно же быть хоть какое-то уважение с его стороны! Помнится, местный дедок говорил, что, мол, под вечер и на склонах… Вот и проверим те самые склоны.
Веселое это занятие – с балансиром по старым лункам шастать. Халява! Коловорот таскать с собой не нужно, лед буравить не нужно, подошел к лунке, пяткой – хрясть, и нормально. Балансирчик кинул, на кивок смотри. А ветра нет - так вообще красота, ловишь стоя, вроде как бы и не ловишь вообще, а так, прогуливаешься, обходишь владенья свои…
Эта лунка пустая. В той тоже никто не живет. Ну-ка, ну-ка, а что у нас здесь? Тут помельче на целых полметра. Вот он – склон, подъем из затопленного русла. Есть смысл задержаться, раскачать балансир основательно. Сейчас исполню. Лишь бы зацепов не было. Раз – два - три, раз – два - три. Вальс какой-то получается… Приманка гуляет где-то у дна, чертит восьмерки. Хорошо работает мой маленький фаворит, не сбивается с ритма, не халтурит! Эх, еще бы клевало! А то, как в бочке с водой… Ну, хватит показывать удаль, сделаем паузу подлиннее. Опять тишина? Ну и ладно, пойдем дальше.
Только начал выбирать леску из лунки, как вдруг на крючке что-то повисло. Трава – не трава, но на всякий случай быстро тяну добычу наверх. Надо же, окунь! За самый краешек губы. Чуть бы слабину дал, и прощай, полосатый. Стряхиваю рыбу на лед и вновь бросаю балансир в воду. Одна проводка, вторая, и кивок резко подпрыгивает вверх! Ого, похоже, лунка раскачивается.
Продолжаю “окучивать” свою плантацию. К старым лункам вдоль руслового свала добавляются новые. Халява – халявой, а трудовые дырки все-таки надежней. Некоторые из них успевают подарить мне одного-двух вполне приличных полосатиков. Но уже темнеет, и окуневый набег завершается. Я по инерции проверяю еще несколько точек и с огорчением осознаю, что рыбалка закончилась. Все! На сегодня – все…
Пора собирать жерлицы. Или, пусть еще постоят, хотя бы минут пятнадцать. Как знать, а вдруг? Бывало же всякое. На закате, как говорится, самый клев! А пока коловорот соберу, перекурю… А вы думали, Андрюха у меня самую последнюю умыкнул? Ха-ха! Я когда сюда еду, всегда пачку про запас беру, так-то!
Но вот коловорот сложен, удочки собраны, рыба рассована по пакетам. Остались только три жерлицы, недокуренная сигарета и жуткое нежелание уезжать. А вечер-то какой замечательный! Легкий морозец, ясное небо и хрустящая ледяная крошка под ногами. Тихо вокруг, деревья не шелохнуться, не скрипят. Из всех звуков только собственное дыханье да приглушенный собачий лай где-то в деревне. В такую погоду хорошо слушать… тишину. Да, да – именно тишину, от которой мы как-то отвыкли, отгородились всякими жужжащими, скрипящими или даже поющими предметами. А зря!
За этими мыслями меня и застал старик, неслышно подошедший со стороны берега. Он сменил свою ветхую драную куртку на не менее древний короткий полушубок, подпоясался кожаным ремнем, на плечо повесил брезентовую сумку, а в руках нес объемистый картофельный мешок. Ну – Дед Мороз, ни дать, ни взять! Кудлатая седая борода и видавшая виды кроличья ушанка только усиливали это сходство.
- Что? Неужели столько рыбы? – спрашиваю я, кивая на столь неуместный в данных обстоятельствах мешок.
- А? – непонимающе переспрашивает старик, потом отрицательно мотает головой. – Нет, это я так просто. А рыба – она, вот она, здесь.
- В мешке, что ль?!
- Да не-е-ет. Вот здесь!
Старик кладет мешок на лед и открывает свою брезентовую торбу. Там окуни. Такие же, как у меня, и покрупнее. Ну, а по количеству явно больше, чем у меня. Раза в два! Надо же… И лежат плотненько так, ну как шпроты в банке. А поверх этой окуневой поленицы сиротливо пристроилась самодельная удочка с толстой леской и изумительной красоты блесной. Вот она какая – дедова кормилица!
- А у Вас как? – застенчиво спрашивает старик, - Подошел окунек?
- Да так же, как и у Вас, - зачем-то вру я, потом, смутившись, добавляю, - Ну, примерно так же…
- А эти жерлицы? На ночь хотите оставить?
- Нет. Думал, может под закат клюнет… Сейчас снимать буду.
- Ну да, ну да…
Мы не торопясь идем к жерлицам. Старик зачем-то тащит за собой свой мешок. Я выбиваю ногой примерзшие к ледяным холмикам деревянные стойки, сматываю леску. Он стоит рядом и внимательно разглядывает мою снасть, иногда задает вопросы. Риторические.
- А поводок-то вольфрамовый? А? Ну да, ну да… Двойники? Ну да, понятно…
У последней лунки на снегу – темное малиновое пятно. Это в сумерках отсвечивает
та самая пачка “Винстона”, из которой Андрюха успел поживиться последней сигаретой. Да, именно эта лунка принесла мне сегодня обеих щук. Жаль, что не трех. Ну да ладно.
На двойнике болтается чуть живой карасик. Этот уже точно не жилец. Теперь он достанется воронам. А может лисица выйдет к лункам в поисках съестного. Ночью лисы тут – хозяева. Н-да, ничего не остается бесхозным… Так, жерлицу в ящик, живца - природе. Кажется, все.
Старик провожает взглядом упавшего на лед карасика, потом вдруг, крякнув, наклоняется и поднимает со льда… смятую сигаретную пачку. Повертев ее в пальцах, пихает этот никчемный кусочек картона в свой большой картофельный мешок, потом оборачивается ко мне и, словно извиняясь, говорит: “А то грязно на льду будет. А я вечерком пройдусь, соберу, и – чисто, хорошо…”
Он держит мешок своими шишковатыми, наверно, больными пальцами, счастливо улыбается и долго смотрит на меня черными, совсем не старческими глазами. И мне вдруг становится стыдно…
Февраль 2007 г.